Из записной книжки

Без путешествий по таким местам нельзя полноценно ощутить старину. Про все это мало просто узнать — все это надо увидеть, расслышать, почувствовать, пережить наяву. Нужно непременно познать местность…

Холмистая, пересеченная, неровная местность — это словно волнующаяся личность, — сильная, странная, непредсказуемая, в вечном вдохновении…

Юг от Москвы — совершенно другой мир России. Да там и Русь-то сложилась лишь к Петру. Там все, все по-своему — но это, конечно же, Русь…

Ни в чем в природе не почувствуешь такого музыкального напряжения — даже не аккорда, а кластера, созвучия, многозвучия — как в пустоте полей,- таких, что без огонька, дороги, всякого приметного явленья. Однако писатели вот рождались на Юге, а музыканты все более на Севере… Степная широта души здесь — конечно, больше в искусстве, чем в реальной жизни; степной русский все же и дерзистее, и живее, и открытее, чем северянин, а уж бабы тут и вовсе без всякого устрашения, озорные, сколоченные какие-то, зубастые… Тут народ от веку воевал, ко всякому разбою привык — и это никогда не изживется ни в лицах, ни в натурах. Погляди в поле — вот-вот появится враг, кажется…

Вечный какой-то, неясный гул там в холмах, вечно там гудящий свет, резкая пелена, там что-то созидается постоянно, там гомон, волнение земли, там что-то необычайное…

Осенняя листва в октябре поразительно превращается из поникшей грязи в блистающее золото, когда солнце выходит.

Дело даже не в православном обряде, даже (прости, Господи!), может быть, и не в ежедневной молитве — дело в необходимости православия в нашей жизни — с куполом церкви вдали, монахами в монастырях, ладанками даже и в современных квартирах, обрядами, проповедями, поездками ко святым местам, — с присутствием этого в жизни, как чего-то естественного и неотъемлемого, — как, собственно, и было всегда в России.

Во всех этих музеях остатки жизни и культуры старой; уникальные, необычайно целебные уголки — в них чудом спаслась нормальная, прилично устроенная жизнь. Да там к тому же всегда добрая природа рядом, воздух, река… И люди в этих провинциальных музеях всегда бывают чудесные.

Дворцы, зaмки для избранных строятся. А вокзалы — для всех сословий хороши.

Вокзал, будочки, непременно палисадник, паровозные колонки, глазастый сигнал, стрелочная флюгарка — затейлив был старый мир железной дороги!

Что-то самобытное сохранила в себе эта дорога, что-то истинное, стародавнее, но трогательное, тревожащее и покуда живое, хотя и пребывающее в старости. Да, многие сооружения ее уцелели — потому что построены из кирпича, причем по-тогдашнему — с прочностью крепостей.

Вдоль линии дымчатый кустарник, легкие высокие березки, а сквозь них — ничего, пустота, океан…

Густая, тягостная и сладкая полевая, степная тоска…

Крестьянский мир, жирная земля. Чернозем — могучая сила!

Абсолютное безлюдье в этих холмах, необитание, не встретишь целый перегон деревни. Затеряешься в полях — зимой запросто пропадешь (и бывало).

Холмы окаймлены рощами, остатками засечных лесов — по горизонту.

В пути, лишь встанем на какой-нибудь станции, так и представляю себе, как мчалась здесь когда-то, допустим, к утреннему почтовому кибитка из полей: вот вдали клубится пыль, вскрики кучера начинают различаться, топот, скрип; а в кибитке барин едет или дочь его в летнем платье, с охапкой полевых ромашек, веселая, влюбленная, за вестью из столиц… Еду по линии, гляжу — и кажется, что вот-вот увижу это всё наяву.

Торжественны кирпичные вокзальные сооружения среди пустот и безлюдья. Даже чересчур торжественны, как отрешенные монументы стоят. Станция в себе огромный дух несет. И окрестные церкви, конечно, особенно видимые издали…